Читать книгу - "Окно с видом на счастье - Наталья Игоревна Соснина"

А вот за вторую пару поспорили было Румянцев и Корольков, поскольку у обоих был сорок третий размер. Однако в этой битве титанов победа осталась за Сашей, потому как нога у него была узкой, а туфли итальянскими, как раз на его ступню.

— Ты, Лёха, меня, конечно, извини, но твои копыта не заточены под итальянскую обувь, — измывался Саша над другом.

— Ну и ладно, — бурчал в ответ Алексей. — Не очень-то и хотелось! У меня может, и копыта, а туфли какие-то нетрадиционные, Сань…

— Сам ты, Лёша, нетрадиционный, — оскорбился Корольков. — Совершенно мужские туфли! Завидуй молча!

Миша же тихо матерился: «Вот что ж за дуры эти бабы, а? Себе-то набрала всего, а мне от хрена уши достались! Еще и Королькова с Капустиным, главное, осчастливила! И ходит ведь, улыбается, довольная, как идиотка! Альтруистка, мать ее!»

Февраль 1998 года

— Ладно, Лёх, — протягивая другу ключи от машины, произнес Саша. — За ласточкой моей приглядывай…

В ответ Румянцев загоготал:

— Ну ты хоть пиши че-нить…

— Ну че-нить напишу, — подхватил Саша и тоже засмеялся. — Все, пошел я.

Лёша посмотрел ему вслед и, вздохнув, сел за руль. На долгие проводы не было времени: и так работать некому, думал он, а тут еще Сани пять дней не будет… Румянцев развернулся на стоянке возле входа в аэропорт Толмачево и поехал в город.

Саша же вошел в здание аэропорта и, найдя номер стойки, где уже шла регистрация на его рейс до Москвы, встал в очередь. В кожаном саквояже от профессора Гольденберг лежали документы, доклад на русском и на французском, несессер, как любил говорить Алексей, с мыльно-рыльными (Саша всякий раз закатывался: «Ты только вдумайся, Лёха, каково звучит: несессер с мыльно-рыльными!»), три пары носков и трусов, две футболки и, собственно, весь собранный с миру по нитке кэжуал: Вовкин пиджак, его же рубаха цвета деним, Лёхин джемпер и единственные приличные Сашины джинсы «Левис» с оригинальным ремнем, а также драгоценные, добытые в неравной борьбе с Румянцевым туфли. Помимо этого, в элегантном саквояже притаились две поллитры «Посольской».

Сам участник парижского симпозиума одет был в старые джинсы — те самые, в которых не видны никакие вызванные определенными мыслями изменения в молодом здоровом организме, черный свитер крупной вязки, старые же кроссовки (правда, настоящий «Адидас», надо заметить) и абсолютно бандитскую кожаную куртку модели «авиатор». На голове у него по зимнему времени красовалась бейсболка — тоже околокриминального образца. В руке он держал саквояж.

— Саш, ты просто супер, — похвалила его перед выходом Таня. — Давайте присядем на дорожку.

Они помолчали пять секунд, присев на кухонные табуретки, и Таня вдруг снова вскинулась:

— Ты деньги куда положил?

— Где путевка? — страшным голосом заверещал Лёша, и они с Корольковым хором дико заржали.

— Че ржете, дебилы? — обиделась Таня. — В аэропортах этих… Вон, дядя Петя в прошлый раз на автовокзале…

— Дяде Пете просто надо меньше пить, Таня, — перебил ее Лёша. — И не будут тогда деньги пропадать!

— Танюш, угомонись, — успокоил ее Саша. — Деньги при мне. Нормально все.

Под свитер Саша надел клетчатую фланелевую рубашку — все-таки на улице стоял февраль, и даже в Москве было холодно — и положил деньги в нагрудный карман, застегнув его на пуговицу.

— Ладно, Сань, — поднялся с табуретки Лёша. — Поехали, время.

В самолете молодой хирург Корольков от души выспался, с трудом заставив себя проснуться лишь для того, чтобы поесть, и очухался только на посадке на рейс Москва — Париж. Отчаянно зевая, Саша прошел все положенные контроли, уселся в неудобное металлическое кресло в ожидании посадки и снова чуть не уснул: накопленный недосып давал о себе знать. Немного оживился Корольков лишь в воздухе, потому что ему, привыкшему к необъятным зауральским просторам, показалось необычным то, что в иллюминаторе то и дело видно было идущие совсем рядом самолеты. «Перенаселенная Европа, — вздохнул Саша про себя. — Надо же… У нас летишь-летишь, и часами ни одного огонька внизу, не то чтобы самолет навстречу попался».

Народ в самолете был какой-то другой — Саша сразу обратил внимание на совершенно иную атмосферу в салоне. Не было мрачных личностей, выражение лиц которых говорило только об одном: не влезай — убьет! Не было полупьяных вахтовиков или напряженных, словно натянутые струны, «челноков». Народ вокруг Королькова вел себя совершенно спокойно и как-то расслабленно, что ли: стюардессы — а рейс был французский — приветливо улыбались, в отличие от наших, похожих на артистов театра кабуки с масками вместо лиц, а пассажиры, добрая часть которых переговаривалась по-французски, тоже были явно, что называется, в своей тарелке. И хотя Саша летать не боялся, придерживаясь принципа «Кому суждено быть повешенным, тот не утонет», он обратил внимание на то, что нервозности в салоне нет вовсе.

Саша никогда не отличался особой стеснительностью, однако именно во время этого своего первого в жизни перелета за границу в компании иностранцев он особенно ощутил разницу менталитетов советских людей и граждан других государств. Именно тогда молодой доктор Корольков окончательно научился вести себя так, как могут это делать лишь свободные люди: непринужденно и естественно в любой ситуации. Ему, тонко чувствующему и сообразительному человеку, достаточно было трех с половиной часов полета рейсом Москва — Париж, чтобы понять, в чем разница в поведении его соотечественников и европейцев. Удивительно, но этот крошечный промежуток времени дал ему очень много, и на французскую землю ступил еще более уверенный в себе,